Наконец пришел и его черед, и майор сломал печать, на которой значилось "Фэрокс", рядом с почтовым штемпелем "Клеверинг Сент-Мэри". В конверт был вложен второй конверт, и майор, прежде нежели вскрыть его, стал читать листок, в который он был обернут.

"Еще от какого-нибудь герцога? — мысленно проворчал мистер Глаури. Нет, едва ли. Такое письмо Пенденнис не оставил бы напоследок".

"Дорогой майор Пенденнис, — гласило письмо, — прошу и умоляю Вас приехать ко мне немедля. (Как бы не так, — подумал Пенденнис, — а обед у Стайна?) Я пребываю в великом смятении и горе. Бесценный мой мальчик, до сего времени бывший утешением и радостью любящей матери, доставляет мне несказанные огорчения. Он влюбился, воспылал страстью — я с трудом пишу это слово (майор усмехнулся) к одной актрисе, которая здесь у нас играет. Она по меньшей мере на двенадцать лет старше Артура — ему ведь еще только в феврале исполнится восемнадцать, — а бедный мальчик во что бы то ни стало хочет на ней жениться."

"Ого! Что это Пенденнис ругается?" — спросил себя мистер Глаури, ибо, когда майор прочел эту поразительную новость, рот у него раскрылся и лицо выразило удивление и ярость.

"Прошу Вас, дорогой мой друг, — продолжала убитая горем мать, приезжайте тотчас по получении сего письма; и, как опекун Артура, уговорите его, прикажите этому глупому мальчику отказаться от столь пагубного решения". Следовали еще просьбы в том же духе, а затем подпись: "Ваша несчастная любящая сестра _Элен Пенденнис_".

"Фэрокс, вторник", — прочел майор последние слова письма. "Веселые дела творились в Фэроксе во вторник, черт подери! Ну, а теперь посмотрим, что имеет сказать молодой человек". И он взял в руки второе письмо, написанное крупным, небрежным мальчишеским почерком и запечатанное большой печатью Пенденнисов — больше той, что украшала перстень майора, — с добавлением множества сургучных клякс, свидетельствовавших о смятенных чувствах писавшего.