Нам известно, что Орозий в конце 414 года, покинув Испанию, прибыл в Северную Африку, в Гиппон, где находилась епископская кафедра Августина Блаженного, с тем, чтобы в беседе со знаменитым отцом Церкви укрепить себя в борьбе с присциллианами. Также известно, что до своей поездки в Гиппон Орозий возглавлял епископскую кафедру в Браге, о чем свидетельствует Авит из Браги в своем послании к Палхонию.⁹ Однако мы можем только догадываться, когда и где родился знаменитый историк. Известно, что Орозий был достаточно молод, когда он прибыл к Августину; в своих посланиях, в частности к Иерониму, гиппонский епископ называл Орозия молодым человеком,¹⁰ скорее всего тому было около тридцати лет.¹¹

Еще более неясен вопрос о родине Орозия. Попытку решить эту проблему предпринял М.-П. Арно-Линде, не согласившийся с традиционным суждением о галликийском происхождении автора «Истории против язычников».¹² Принято было считать, что Орозий, служивший епископом в Браге, не смог пережить разрушительного вандальского вторжения в Испанию и бросился в «благополучную» Африку, где мы его и встречаем в 414 г.¹³ В качестве подтверждения этой гипотезы приводился пассаж из «Истории» Орозия, обычно считавшийся автобиографическим замечанием автора, пассаж, использованный М.-П. Арно-Линде в качестве одного из оснований своей оригинальной версии. В III книге «Истории против язычников» Орозий, рассуждая об особенностях человеческого отношения к чужому и собственному несчастью, вдруг оговорился: «если бы я когда-нибудь стал рассказывать о самом себе, что встретил-де я сначала неведомых варваров, что избежал-де исполненных враждебности, что заискивал-де лестью перед владычествующими, что защищался-де от неверных, увертывался-де от строящих козни, что я, наконец, укрытый неожиданно опустившимся туманом, спасся-де от преследовавших меня на море и грозящих мне камнями и дротиками и от уже готовых вот-вот захватить меня в свои руки, тогда бы предпочел я побудить всех моих слушателей к слезам, и, замолчав, сожалел бы по поводу тех, кто не выразил бы сострадание, и размышлял бы о черствости тех, кто отказываются поверить тому, чего сами не претерпели» (Hist.