При этом он уже через несколько шагов сообразил, что самая неприятная часть пути проходит мимо кипариса, неподвижно застывшего справа от ворот. На первый взгляд, тот ничем не отличался от своих соседей, и поэтому, входя, Рауф не обратил на него внимания, но теперь он чувствовал, вернее, совершенно определенно знал, что из черной бархатистой зелени кто-то смотрит и, не сводя с него холодных мертвых глаз, терпеливо ждет его приближения.

Под грузом этого знания он настолько обессилел, что вынужден был остановиться. Стоял он очень недолго, всего несколько мгновений, пока не ощутил на затылке влажное прерывистое дыхание, а на спине блуждающее прикосновение рук, слабыми скребущими толчками подталкивающее его к тому, что грозно затаилось в глубине мохнатого сгустка мрака. От всего этого у него зашевелилась кожа на голове и усилился озноб, а из онемевших рук почти одновременно выпали букет и термос.

Рауф побежал, но почти сразу обнаружив, что на подкашивающихся ногах это получается плохо, стал на ходу подбадривать себя молодецкими хриплыми выкриками, которые, многократно возвращаясь гулким эхом вроде устрашающей боевой песни, очень скоро довели его до спасительного беспамятства.

Сжавшись в комок, Агасаф безмолвно наблюдал, как Рауф после нескольких судорожных попыток завел остывший мотор и тут же вслед за этим, ни разу не поменяв низкой передачи, с места устремил в затяжной рывок надрывно завывающую машину.

Постепенно Рауф стал приходить в себя. Первые признаки этого появились после Мардакян, когда он включил радио и с напряженным вниманием целиком выслушал длинную передачу,, позволяющую благодаря частому упоминанию слов "сеньор" и "коммуна" предположить, что она ведется на испанском или, в крайнем случае, на итальянском языке, а затем, увидев рядом с собой пассажира и узнав его с первого взгляда, поздоровался и, непринужденно вступив в разговор, осведомился, как у того идут дела дома и на службе, на что Агасаф почтительно дал подробный ответ.