И она вручила мне эту махину: аграф был величиной с крышку от бритвенного прибора, надеть его было бы все равно что выйти на люди с косицей и в треуголке. Меня такая взяла досада, так велико было мое разочарование, что я поистине слова не мог вымолвить.

Когда я наконец опомнился, я развернул аграф (аграф называется! Да он огромный, что твой амбарный замок!) и нехотя надел его на шею.

— Благодарствую, тетушка, — сказал я, ловко скрывая за улыбкой свое разочарование. — Я всегда буду дорожить вашим подарком, и всегда он будет напоминать мне о моем дядюшке и о тринадцати ирландских тетушках.

— Да нет же! — взвизгнула миссис Хоггарти. — Не желаю, чтоб ты носил его с волосами этих рыжих мерзавок. Волосы надо выкинуть.

— Но тогда аграф будет испорчен, тетушка.

— Бог с ним с аграфом, сэр, закажи новую оправу.

— А может, лучше вообще вынуть его из оправы, — сказал я. — По нынешней моде он великоват; да отдать его, пусть сделают ранку для дядюшкиного портрета — и я помещу его над камином, рядом с вашим портретом, любезная тетушка. Это ведь премилая миниатюрка.

— Эта миниатюрка, — торжественно изрекла миссис Хоггарти, — шефдевр великого Мулкахи (этим "шефдевром" вместе с "бонтонгом" и "а ля мод де пари" и ограничивались ее познания во французском языке). Ты ведь знаешь ужасную историю этого несчастного художника. Только он кончил этот замечательный портрет, а писал он его для покойницы миссис Хоггарти, владелицы замка Хоггарти, графство Мэйо, она сейчас его надела на бал у лорда-наместника и села там играть в пикет с главнокомандующим. И зачем ей понадобилось окружить портет Мика волосами своих ничтожных дочек, в толк не возьму, но уж так она сделала, сам видишь. "Сударыня, — говорит генерал, — провалиться мне на этом месте, да это же мой друг Мик Хоггарти!" Так прямо его светлость и сказал, слово в слово.