Это было то, что называется «искушать дьявола». Ланкер остался святотатствовать и кощунствовать, а я вернулся в Буэнос-Айрес поездом в девятнадцать сорок пять; но я не расстался с моими друзьями. На следующей неделе у меня был случай увидеться с девушкой; а по телефону я в эти дни говорил с ней несколько раз. Не знаю почему, мои связи с окружением Ланкера поддерживались только через Оливию. Но зачем, в который уже раз, мне рассказывали про Ланкера, извергающего богохульства, закосневшего в своем ужасном язычестве? Как бы то ни было, я звонил наудачу, и всегда Ланкера не оказывалось дома. Да меня и не это заботило; заботило, когда вместо мелодичного голоса Оливии слышался хрипловатый голос Педро, который выдавливал из себя три слова: «Сеньориты нет дома». Несомненно, нетерпение губило меня. Еще до того, как в сознании Оливии поселилась уверенность, нежная и властная, в том, что у нас с ней может быть что-то общее, я пустил в ход всю свою тяжелую артиллерию завоевателя дамских сердец. Результат оказался плачевным. Надо было действовать в обход; и я действовал. Мне представился случай встретиться с Ланкером благодаря кругам, занимающимся расширением дружеских контактов, в собственном здании (как любят выражаться мои друзья-газетчики) Ассоциации писателей, которое находится на улице Мексике. Пользуясь тем, что весна начинается двадцать первого сентября

– Приходите с Оливией, – сказал я ему. – Хорошая выпивка, оркестр Пичуко

– Я не расположен ходить по балам, – вяло ответил он.

Ланкер принялся разглагольствовать о своей борьбе и о своем твердом решении уничтожить христианство; я перебил его.

– Обещайте мне, – сказал я, – если Оливия захочет, вы приведете ее.

– Обещаю, – ответил он.

Я пожал ему руку и уже от дверей крикнул:

– Завтра в девять я позвоню, чтобы знать ответ.

Ответ я уже знал. Ланкер был «сделан», как говорят шотландцы; он попался в ловушку.