В конюшне, куда втолкнули избитых и связанных по рукам и ногам пограничников, было темно.
На дверях звякнул замок, голоса басмачей удалились.
— Сомов, как ты? — тихо позвал Куприн.
— Цел я, товарищ командир, голову малость разбил.
— И я жив, — отозвался Багиров.
Перевернувшись на спину, Куприн почувствовал под плечом что-то мягкое.
Вскоре глаза привыкли к темноте, и он разглядел рядом человека.
— Товарищ, откуда ты?
Человек не отвечал.
После полудня двери растворились, и Куприн увидел, что рядом лежит председатель кишлачного совета Рехим-бай. Во рту у него торчал кляп.
В конюшню вошел человек с черной бородкой клинышком и отекшими веками, а следом за ним два басмача втащили обессиленного, окровавленного старика. Перевернувшись на бок, Куприн с трудом узнал в старике чабана Сулеймана. Лицо его было страшно изуродовано, на губах пузырилась алая пена.
Бросив чабана на пол, басмачи подошли к Куприну. Толкнув его ногой, один из них сказал на ломаном русском языке:
— Твоя принимает веру Магомета. Мангитбаев честь предлагает.
— Думай, пожалуйста, до второй восход солнца. Ничего не придумаешь, — уши режем, нос режем, снова думаешь, — добавил человек с отекшими веками.
Куприн не ответил.
Басмачи заткнули пленным рты свалявшейся бараньей шерстью и, смеясь, ушли, заперев двери.
Время тянулось мучительно медленно. Куприна томили голод и жажда. Во рту было кисло и противно до тошноты. Кто-то из пограничников перекатывался с боку на бок, очевидно, желая согреться. Сулейман хрипло стонал.
«Что сейчас на посту у Сидорова? И на заставе? Может быть, на них уже напали басмачи… А мы здесь, в плену…» — думал Куприн.
Наутро опять пришли басмачи. Сказав Куприну: «Долго думаешь, плохо будет!», один из них вынул у него изо рта шерсть и поднес к губам пиалу, наполненную водой. Куприн отвернулся.