— Ой, скажи, пожалуйста, бай! — Басмач снова заткнул командиру рот и протянул пиалу жадно глядевшему на воду Сомову. Сомов прильнул к пиале, глотнул и тотчас выплюнул: вода была соленая. Басмачи захохотали.

Наступила вторая ночь. Куприн понимал, что сейчас некому прийти им на выручку, и сотый раз проклинал себя за то, что так неосторожно въехал в кишлак.

Слева кто-то продолжал перекатываться с боку на бок. Куприн хотел спросить, кто это, но смог только промычать. Вонючая шерсть слипалась но рту, шерстинки попали в горло. Наконец, напрягая все силы и выгнув шею, он раскрыл рот и чихнул. Кляп вылетел. Потихоньку откашливаясь, чтобы не услыхали часовые, Куприн почувствовал, как кто-то тронул его ногу.

— Это я, — послышался сдержанный шопот.

— Багиров?

— Я, я, — подтвердил пограничник, нащупывая узел и развязывая стягивающие командира веревки.

— Это ты катался? — разминая затекшие руки, прошептал Куприн.

— Я… Боялся, заметят, хорошо, они, дьяволы, ко мне не подошли.

Куприн и Багиров быстро развязали Сомова и Рехим-бая.

— Сулейман! — шопотом позвал командир и, протянув руку, наткнулся на скрюченные, холодные пальцы старика…

Осмотрев конюшню, пограничники решили попытаться сделать подкоп. Они вооружились пряжками от ремней и с ожесточением начали копать твердый, глиняный пол.

6

На шестые сутки осады на зимовке не осталось ни одного сухаря. На девятый день иссяк запас патронов.

— Кончено! — произнес Яков Бердников, поставив к стене винтовку.

— Что ты сказал? — переспросил старшина.

— Патроны кончились, — поправился Бердников и, закашлявшись, схватился рукой за горло: он болел ангиной.

— А сколько у тебя? — обратился старшина к Ивану Ватнику.

— Три обоймы, — ответил Ватник.

— До утра нехватит, — вставил Николай Жуков.

— А у тебя сколько? — спросил Сидоров.