Никогда она не была так близка мне и дорога.

— Ладно, теперь иду, — я опустил руки, выпрямился. — Провожать не ходи.

Она поняла, что я живу уже другими мыслями, не принадлежу ей, и еще сильнее прижалась ко мне.

— Иди, дорогой. Долг выше всего на свете, — мягко проговорила она, едва сдерживая слезы. — Я провожу тебя из окна.

В шубе, которую она забыла снять, высокая, с бледным, печальным лицом — такой я ее запомнил в то мгновение.

Я уходил из дому с чувством полного личного счастья И непреклонной решимостью отстоять его, как бы это ни было трудно.

Эскадрилья прибыла в Москву на другой день рано утром. На вокзале нас уже ждали представители командования Военно-воздушных сил. На автобусах поехали в одну из московских военных школ и разместились в ней.

Встретившие товарищи выполнили свои задачи квартирьеров и, сказав: «Пока живите здесь, отдыхайте», уехали. Это вызвало удивление. Направлялись на боевые дела, да еще так срочно, а тут Москва, уютные комнаты, «отдыхайте»…

Под вечер прибыла еще эскадрилья, на другой день — две. Все — истребительные, и все собраны по тревоге. Среди приехавших было много друзей. Вася Гайдобрус, коренастый, порывистый в движениях, с увлечением рассказывал, как они спешили сюда с юга. Высокий, худощавый Паша Господчиков вспоминал нашу курсантскую жизнь в Харькове.

Все мы, воспитанные на героике гражданской войны, на героях Испании, Китая и Хасана и посвятившие свою жизнь защите Родины, мечтали о подвигах. Каждому из нас не терпелось узнать, когда и где предстоит встретиться с врагом, доказать в бою свою верность народу, партии, проявить себя достойными преемниками Чапаева, Лазо, Корчагина, комиссара Пожарского, летчика Серова… И то, что нам никто пока не называл ни места будущих сражений, ни вероятного противника, только сильнее разжигало любопытство.

Конечно, мы понимали: раз не сообщают, значит, так надо, но тайна всегда волнует человека. С особой надеждой все ждали встречи с начальником Военно-воздушных сил.