- А ты что же не пьешь, дуся? Нездоров или що?

- Исхудал? - быстро спросил Иван Васильевич.

- Штоб да так нет, не исхудал. Треба выпити, дуся. Один Севастопольский герой, того Севастополя, пьяница, Николаевский солдат, говорил: "Водка враг мой, но Христос велел любить и своих врагов", Так-то, дуся. Хороша твоя наливка, грих хаять. На родительских? - спросил он, немного подчеркивая свой либерализм в вопросах веры: так прежде назывались лучшие вишни, поспевавшие к родительской субботе.

Поболтав еще немного, Пистолет передал Ивану Васильевичу приказ о выселении. Прежде такой приказ показался бы Ивану Васильевичу большой бедой. Теперь он и к этому отнесся почти равнодушно.

- Да в чем дело? Кто такой приезжает?

- Черчиля' ждут, дуся, - сказал Пистолет. - Черчиля. Конференция буде.

- Что же, вы мою саклю отдадите Черчилю'? - со слабой улыбкой спросил Иван Васильевич, делая из вежливости тоже ударение на последнем слоге. Пистолет засмеялся.

- Оце ты здорово казав! Твоя сакля, дуся, дюже гарна, буде с него, биса, Воронцовского дворца.

- Так чем же я ему мешаю?

- Ты ему, дуся, не мешаешь, це он тоби мешае.Ты как полагаешь, охранять Черчиля треба? Та вжеж треба. Може, где ишо тут и Хрыци запропастылись, - сказал Пистолет и лицо его стало серьезным; он перестал употреблять малороссийские выражения. - Приезжих из Москвы ребят надо, а? И еще угораздило тебя, брат, поселиться у дороги на аэродром. Короче говоря, я из уважения к тебе приехал предупредить за день. Других просто гонят в шею: собирай, брат, свои манатки, ступай на все четыре стороны, и никаких гвоздей.

- Я то на какую из четырех сторон пойду? - сердито спросил Иван Васильевич. Пистолет на него посмотрел.

- Ша! - сказал он и встал из за стола. Выпятив грудь, расставив руки с крепко сжатыми кулаками он запел: "Поедем, охотник, кататься, - Я волны морские люблю"... Иван Васильевич соображал, у кого ему попросить гостеприимства. "Или прямо в больницу пойти? Ни за что!".