Вот ведь как это вышло! Но они-то были всего лишь собственностью. Жалкой собственностью, так я считаю. Я перепутал понятия субъекта и объекта. Я, собственно говоря, не виновен. И все-таки не могу успокоиться. Я - да и мой бедный друг! - мы в известном смысле стали жертвой философской ошибки, моей ошибки... Но и эта точка зрения не приносит мне утешения...

В дверь постучали, и мой слуга впустил клерка нотариуса, который тут же передал мистеру Кротеру конверт средней величины, запечатанный сургучной печатью. Как только Кротер расписался и мы снова остались одни, мой гость поспешно сломил печать.

Легко себе представить, с каким нетерпением я за ним наблюдал. Но то, что случилось вслед за этим, никак нельзя было предугадать и, как говорится, опрокинуло все мои ожидания и предположения.

С каким-то неистовством мистер Кротер выдернул из конверта вещицу, которую я тут же узнал: это был пустой, обвисший замшевый мешочек, а изо "рта" у него свисала, точно язык, длинная записка. Одно мгновение Кротер сидел неподвижно, уставившись на записку, потом вскочил, бросил мне и записку, и пустой мешочек и с красным от гнева лицом принялся ходить взад и вперед по комнате. Затем вдруг, тяжело дыша, застыл на месте.

Я рассмотрел то, что лежало у меня на коленях. Пустой мешочек из замши был помечен номером "Семнадцать", оттиснутым темной краской. В записке было всего несколько слов, но они меня потрясли. Больше того, при чтении я ощутил холодный ужас: "I am cold. I am getting very cold..." [Мне холодно. Мне все холоднее... (англ.)]. На этом записка обрывалась.

- Мистер Кротер, - тихо сказал я. - Койль, очевидно, собирался писать к вам в последние мгновения своей жизни, когда его уже охватил холод смерти...