- Извините, - перебил я его, - вы хотите сказать "это впечатление было вызвано тем"...

- Ну да, предположим, - сказал он, еле сдерживая нетерпение. - Так вот, оно было вызвано тем, что эти голубчики явно имели форму перевернутого белого гриба - такие, как говорится, приземистые, коренастые. А потом я заметил еще кое-что: у каждого на животе был номер, большой темный номер, вдавленный в серую замшу. Их здесь сидело тридцать шесть штук: с первого по двенадцатый номер на нижней ступеньке, с тринадцатого по двадцать четвертый номер - на средней, а с двадцать пятого по тридцать шестой - на верхней, слева направо, в четком порядке. Койль показал мне список на внутренней стороне дверцы сейфа. В нем было подробно перечислено, что содержит в себе каждое из этих существ. Ну, например, номер двадцать три изумруды, тридцать девять штук, вес, грань, все подробно о каждом... Здесь было целое состояние. Номер тридцать два - необыкновенно крупные бриллианты, равных которым я никогда не встречал, а уж в таком количестве и подавно... Каждый из драгоценных камней был еще в чехольчике из оленьей кожи, а на нем выдавлена буква алфавита. В списке эти буквы тоже значились, причем под буквой стояли все данные камня. Номера от десятого до четырнадцатого - сказочно огромные жемчужины. От восемнадцатого до двадцать третьего - самородки: крупицы золота почти все больше лесного ореха. И это была еще, очевидно, наименее ценная часть коллекции. "К чему так много бархата?" - спросил я Койля. "Чтобы Мамона сидела в тепле! ответил он шутливо и потер руки. - Да-да-да!" В сущности, я никогда не испытывал интереса к подобным вещам и если выразил старому Койлю свое восхищение коллекцией, то скорее из вежливости и чтобы доставить ему удовольствие. Честно говоря - а я хочу быть с вами честным до конца, доктор, ведь я каюсь, - все эти сокровища мистера Койля я мог бы при желании купить, право же, не напрягаясь сверх меры.