"ПОХОРОНЫ БОРИСА ИЗРАИЛЕВИЧА ПЯТНИЦУ ПРОШУ ЧЕТВЕРГ ПРИБЫТЬ РЕШЕНИЯ НАСЛЕДСТВА БУДЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО ТРАУРЕ ВАЛЕНТИН ШНЮКАС". Текст как текст. Что тебя не устраивает?

Какие похороны? Какой Борис Израилевич? Ведь он же эмигрировал. Кто такой Шнюкас?

Шнюкас - это я. И не делай изумленных глаз. Я тебе все объясню. По порядку. Похороны - как положено - Циппельзона. А траур, кстати, тебе к лицу.

Едва нашла черное платье. Пришлось его позаимствовать у подруги. Да ещё потратилась на шляпку и колготки. С тебя, кстати, возмещение за такую дурацкую шутку. Но кто все-таки умер?

Умер Борис Израилевич. То есть, собственно, умер я. Меня и будешь хоронить. Завтра появится объявление в газетах, мол, с прискорбием сообщаем, что в приступе черной хандры ушел из жизни замечательный, подававший большие надежды художник Борис Израилевич Циппельзон.

И что?

Ничего. Завтра в десять утра попрошу сопроводить меня в районный морг. Машина уже заказана. В полдень назначена кремация. Состоится последнее прощание с друзьями.

Ничего не понимаю. Если кремируют Циппельзона, то при чем здесь ты?

А я и есть кремируемый Циппельзон. Ты забыла, что по условию субарендного договора я должен был выдавать себя за подлинного обитателя мастерской. Милейший Барух даже оставил мне несколько своих старых документов, например, членский билет МОСХа, библиотечные билеты, пропуски в ЦДЛ и Дом кино. Мне осталось только переклеить фотографии да дорисовать ободки печатей.

Нет, ты сводишь меня с ума, Анатолий! Ладно, ты - уже Барух, и ты умер, но ведь ты - определенно живой и сейчас передо мной...

Совершенно точно, я - Барух, и я умер три дня тому назад. Утопился в Москве-реке. В приступе черной меланхолии. А родился новый человек. Вот он перед тобой и зовут его Валентин Шнюкас. Не ахти какая благозвучная фамилия, но у меня, увы, не было выбора.