Но есть же какое-то человеколюбие, уважение к болезни. Каждый может получить подобный удар судьбы.

Вы совершенно правы. И я человеколюбив, я готов сейчас же навестить больного прямо в постели и пожелать ему глаза в глаза скорейшего выздоровления. Уверен, мой визит мгновенно поставит его на ноги.

Что вы, он очень и очень слаб. Скорее всего, он спит.

Знаем, как он спит и с кем он спит. Господин Циппельзон всегда любил поваляться и повалять куколок в постели. Но я же недавно слышал его голос и разговор ваш был весьма щекотлив и темпераментен. Что я не знаю своего арендатора?

Но это был вовсе не он.

Не он? А кто же тогда, такой неоновый-неоновый?

Это был...

Конечно же, наш милейший Борис Израилевич, который заболел, задолжав мне арендную плату за целых четыре месяца.

Ну, если вы знаете все лучше меня, зачем тогда мучить меня расспросами.

Но вы же не будете отрицать свой разговор с Борисом Израилевичем?

Буду. Послушайте, я вовсе...

Нет, все-таки это вы меня послушайте.

Извините, но дайте мне договорить. Все-таки я - женщина.

А вы слышали голос не Циппельзона, а его приятеля, который ставил больному горчичники.

Какие горчичники? Что за чушь!

Выбирайте выражения, я все-таки женщина, повторюсь. Вы забываетесь.

Вы бессовестная женщина, майн либе фрау. Вы просто лгунья. Да как вы смеете учить меня в моем собственном доме. Я попрошу...

На этих словах мелкопоместного олигарха, чтобы предотвратить совершенно ненужный скандал, мне пришлось выйти из ванной комнаты и прошествовать в прихожую, где происходил весь предыдущий сакраментальный разговор. С махровым полотенцем, переброшенным через левую руку, и с аптечным пузырьком в правой руке.

Виноват, но дама все-таки права. Господин Циппельзон очень болен, его лихорадит, и вы не должны усугублять его страдания.