Никто не умеет рассказывать сказки лучше меня, но даже сознавая, что моя история — чистая ложь, я, к стыду своему, сам горько расплакался. Впервые я лил столько слез после того, как в царстве феаков я слушал Демодока, красочно воспевающего историю с троянским конем.

Что могло внезапно исторгнуть такие потоки слез из глаз хитроумного и мужественного Одиссея, этого непревзойденного лгуна и ловкого сочинителя всяких историй? Я отнес эту поразительную слабость за счет трудностей, которые подточили не столько силу моего тела — оно-то еще крепко хоть куда, — сколько мой дух, который подобным образом реагирует на слова, слетающие с моих же уст. Я не собираюсь рвать из-за этого на себе волосы, но, не сумев сдержать слез, я не могу побороть и огорчения по этому поводу.

Старина Эвмей, судя по всему, поверил каждому моему слову, а когда я сказал, что был товарищем Одиссея под стенами Трои, он обнял меня, вновь предложил погостить в его доме и выразил свою печаль оттого, что царь его так долго отсутствует. Он так демонстрировал свою верность, что я заподозрил было, не узнал ли он меня и не продиктованы ли его слова расчетливой лестью. Но потом я понял, что бедный пастух тревожится о судьбах острова и царства, которое уже двадцать лет держится на хрупких плечах Пенелопы и которое, по его словам, вот-вот будет ввергнуто в хаос братоубийственной войной, поскольку женихи из окрестных земель засели во дворце и требуют, чтобы Пенелопа выбрала себе среди них преемника Одиссея.

Эвмей назвал это братоубийственной войной, но потом признался, что был бы не против, если бы женихи перерезали друг другу глотку, да только жаль Пенелопу. У пастуха свои соображения насчет того, как решить судьбу царства.

Я же предпочел бы проникнуть во дворец под видом нищего, посмотреть на соперничающих друг с другом женихов, а потом, воспользовавшись подходящим моментом, пустить в ход оружие.