Он встал и с вызывающим видом пошел к стойке.

- Наливай два стакана!

... - Вот видишь! Вот он, лангрский твой, - говорил Жюль, когда два стакана абсента стали перед ним на цинковой доске стойки. - Вот он стоит, лангрский... А это вот шомонский. Видал? Вот шомонский, а вот лангрский... Вот и смотри...

- Ну, смотрю.

- Видишь лангрский? Видишь, какой он? Он - вон он какой. А шомонский вот смотри! Видел? Ага?.. Посмотри-ка! Ага!.. Совсем уже не то. Где же? Этот вот, он - вот!.. А тот - вон он!.. Разве не видать?.. Вот этот вот шомонский...

Жюль тыкал коротким, толстым и кривым, как поздние огурцы, пальцем то в один стакан, то в другой.

- А этот вот - лангрский. Разница?.. Ага! Потому, этот, видишь, какой он? Ты гляди! Он совсем не такой. Тот - другой, а этот - опять другой... Ты смотри, не правда ли, он - вот он! Вот, ты видал? Стало быть, он - такой, а тот уж совсем не то... Шомонский то твой. Этот - он вот, вот же он! А тот... А что? А!

- Да-а, - равнодушно протянул Жако: - этот не так, чтобы... шомонский...

- Ну, так и не спорь. Ты со мной не спорь...

Победа была полная. Отрицать ее не было возможности. Могильщик сдавался. Обида в сердце Жюля сразу погасла, и он вернулся к столу.

- Меня не обманешь, - горделиво подмигивая, заявил он: - не такой я человек! Я никого не боюсь. Потому я знаю, что говорю. У меня смекалка есть. Я если не знаю, так и не говорю. А если уж говорю, так меня не собьешь. Потому, я без ошибки...

- Такое дело.

- Я докажу! Взялся - значит, докажи. А то зачем и браться?

- Если не можешь доказать, не берись, - сказал Жако.

- Самое лучшее! Но только я всегда докажу. Я все докажу. Я, старичина, тоже... Я не спиной думаю... Налейка, Анаиза!

Дым от трубок такой, точно спалили в кабаке фунта три ваты. Много народу. Плисовые, с огромными треугольными заплатами, штаны, жилеты с рукавами, нанковые синие блузы, топорные физиономии, бритые, без усов.