Еще приходят люди. Башмаков у дверей набралась целая гора. В густых облаках дыма раскрасневшиеся потные физиономии. Галдят, чокаются. Звон стекла, смех, икота. Смачно сосут трубки, громко плюют, толкаются. Стучат кости домино, звенит по цинку стойки брошенная монета. Испарения от алкоголя, испарения от закуски, испарения от людей и копоть ламп. Анаиза Виар угощает абсентам Абеля, молодого кучера, и впиваясь в него жадно сощуренными глазами, настойчиво просит посветить ей в погребе... Жако и Жюль пьют. Обсуждают разные вопросы - мало ли у людей вопросов и пьют. И остальные все тоже пьют.

А время идет, - думает могильщик Жако: - такую уж оно имеет особенность, что оно идет. Там, делом человек занят, или, может быть, с приятелем закусывает, или так себе, без надобности прогуливается, а оно господь с ним! - оно все идет да идет. И уж тут трудно что нибудь сделать, очень трудно.

Вот полночь.

Одним из последних Жако и Жюль оставляют кабак.

Они идут под руку и рассуждают, оба сразу. Чертовски темно на улице. И грязь. Как только дождь, так и грязь. Всегда так... И здорово же скользко, чорт возьми! Если откровенно сказать - это свинство большое. Надобно, чтобы не было скользко, - чтобы людям было удобно ходить. Черт знает что! Республика! Вот и республика!.. Да, а старый Мишель не помирает! Докторшу требует?.. Ну это пустяки!.. Не поможет ему! Хоть докторша, хоть землемер, хоть начальник станции - ничего не поможет... Помирай! Надо помирать. А не помрешь - хуже будет! Что в самом деле?! Пятьсот лет - это ведь только праотец Адам столько жил... Будет хуже - и конец. В тысячу раз хуже будет, кляча старая!..

Однако, надо расставаться.

Не все могут жить направо. Жако живет направо, возле кузни, а Жюль - он прямо, против церковного сада. Надо итти прямо, - говорит Жюль темноте. Анаиза тоже сказала, что надо прямо итти. Всего не упомнишь, - отчего же не справиться? Жюль справился у Анаизы насчет того, где он живет, и она сказала: "прямо, прямо".