Жюль хохочет, маленький недоносок, полуголый, мокрый, окровавленный, разрывается от плача и визга. Его не подбирают, не успокаивают, и он вижжит лежа на камнях, долго - до тех пор, пока в глотке его все побагровеет и распухнет. Тогда голос его становится басистым и темным, и кажется, что это могильщик Жако говорит о могилах.

В воскресенье и в праздники было иначе. Жюль брился, надевал другую одежду. Варили суп из свежего мяса, а не из солонины. Больше пили и раньше начинались драки. В поле не выезжали, но дома работали.

Вывозит Жюль из конюшни навоз, а мимо идет Жако. На могильщике черный сюртук, шляпа-котел, глаженое белье, и виден из под бороды голубой галстух. В руках коротенький и толстый молитвенник.

- Второй раз прозвонили. Отчего к обедне не идешь?

- К обедне?

Жюль, напрягаясь, подсовывает вилы под толстый слой сильно утоптанного навоза.

- Зачем я пойду к обедне?

- Все же Пасха сегодня, богу помолиться.

Вилы с навозом подняты в воздух и затем опрокинуты в тачку.

- А твой бог отвезет мне навоз в поле?

- Отвезет, как же!

- То-то же! Он не беспокоится...

Жако задирает кверху голову, мотает ею, и под бородой распластывает галстух, к которому не привык и который стесняет.

- Богу зачем беспокоиться? Он у нас с ренты живет, ему хлопотать незачем.

- Он за меня работать не станет, - с мрачной серьезностью говорит Жюль, - ну и больше ничего.

- Он бы хоть работника своего тебе в помощь послал, - подмигивает Жако. - Святого какого-нибудь.