Штепутат забыл про свою робость и открыл дверь в спальню, чтобы самому рассказать Марте, но ее, похоже, это мало интересовало.

- Пусть Марковша принесет мне воды, - сказала она.

Но Марковша еще не пришла в себя, ей нужно было сначала закончить про казаков.

- Они придут через гору Фюрстенау на косматых лошадях... Придут, как в тот раз.

- Да ничего не будет, матушка Марковски, - сказал Штепутат, уверенно посмотрев в сторону человека в коричневой форме справа от телефона.

Майор тем временем добрался до поля. Старший работник хотел придержать его стремя, но майор остался на лошади и велел созвать людей. Они медленно шагали по жнивью: опаленные солнцем мужчины с вилами на плечах, женщины в черных юбках и белых платках. Они остановились полукругом, и к майору поднялся густой дух пота и чеснока, смешанный с запахом крепкого табака.

- Сегодня умер наш рейхсфельдмаршал Гинденбург, - провозгласил майор поверх их голов. (Он говорил только о фельдмаршале, он не простил Гинденбургу этого предательства - допустить, чтобы его избрали президентом республики.)

- Двадцать лет прошло с тех пор, как он гнал русских по этим полям в мазурские озера!..

Пока майор говорил, его мерин поднял хвост и сбросил пару яблок для удобрения йокенской земли.

- Нет другого такого немца, который так много сделал бы для Восточной Пруссии, как наш Гинденбург. Почтим его память нашим последним ура!

Майор поднял хлыст как дирижерскую палочку. Работники трижды крикнули "ура", но прозвучало не очень убедительно. Правда, это наверняка было не оттого, что они плохо старались, а оттого, что бескрайние йокенские поля не давали эха, развеивался любой звук. Заркан, волынский немец, оставшийся после войны в поместье Йокенен, затянул боевую песню 1914 года:

Народ призывает герой Гинденбург:

Черт побери, беда!

Русские снова на нас идут,