Ян Лидум добродушно улыбнулся. Да, от отца он унаследовал большой рост, силу и могучие руки, в которых была такая железная хватка, что кости трещали, если он за кого-нибудь брался.

— С сильным можно бороться не только в цирке, — ответил Лидум, усмехнувшись, и на мгновение в его голубых глазах сверкнул озорной огонек. — Если бы когда-нибудь удалось положить на обе лопатки всех кулаков и других кровопийц, это было бы куда ценнее, чем победить сотню цирковых борцов. Уж мы-то тогда не дали бы им подняться, пусть лежат до самого страшного суда.

— Они удивительно живучи… — пробормотал средних лет мужчина, Гравелис, новохозяин с другого конца Айзупской волости. — В пятом году ведь некоторых уложили, в восемнадцатом тоже, но что поделаешь с сорняком, — дай только волю, он тебе полезет даже из камней. А те, кто осмелился пойти против них, теперь лежат в могилах. — Лежат не все, — сказал Ян, пристально посмотрев на Гравелиса. — Народ нельзя зарыть в яму. И последнее слово все же скажем мы.

Видя, что его попутчики уже закурили, он направился своему возу и взялся за вожжи.

Гладко наезженная дорога шла под уклон. Когда воз двинулся, Ян уселся на бревна и дал коню волю идти мерным шагом, наблюдая лишь за тем, чтобы его сани, идущие в голове обоза, не слишком отрывались от остальных. Лошади новохозяев и испольщиков с трудом поспевали за крупным жеребцом кулака Лавера.

Лицо Яна Лидума еще горело от недавнего напряжения. Чтоб не простудиться, молодой батрак потуже затянул вокруг шеи шерстяной шарф, застегнул на все крючки поношенный полушубок и оббил кнутовищем набравшийся в постолы и прилипший к онучам снег.

Яну Лидуму было двадцать девять лет, но он не отпускал ни бороды, ни усов, поэтому казался моложе. С четырнадцати лет он работал, как взрослый, но больше чем на хлеб да на кое-какую одежонку заработать не мог. Да и как заработаешь, если плоды твоего труда достаются хозяину, а тебе лишь перепадают крохи, несколько медных грошей, на которые и не живешь и не умираешь… Вот и сейчас: Ян высчитал, что он зарабатывает в день меньше, чем стоит корм лошади. «Но ведь это хозяйский конь, — с горечью думал Ян, — имущество и гордость Лавера, а я…»