Следующие два часа я только и делала, что металась между дамской комнатой и столом. Мне хотелось смыть саму себя в унитаз, но я цепляла на обезображенное гримасой крайней заинтересованности лицо вымученную улыбку и плелась обратно. Конечно, я надеялась, что за время моего отсутствия кровосос найдет себе новую жертву. Как бы не так! Безмятежно улыбаясь, он встречал меня, на всякий случай повторял последнюю фразу, закрепляя пройденный материал, и вновь запускал пыточный аппарат.
На третьем часу, заглянув в его прозрачные глаза, я поняла, что мне давным-давно надо было бы сделать. Положить руку на локоть мужчины, легонько потрясти, привлекая к себе внимание, затем взять со стола поднос, сбросить с него фрукты и ударить им рассказчика по голове. Если этот нехитрый маневр отвлечет-таки его от слезливого описания трагической гибели первого хомячка, считай, полдела сделано.
– Дорогой Степан Ильич, – мягко вступила бы я, – не объясните ли мне, какие такие невидимые признаки навели вас на дикую мысль, что я триста лет не слышала звуков человеческого голоса и всю жизнь мечтала узнать, что было нарисовано на вашем ночном горшке? Почему из уважения к вашему возрасту и положению я должна выслушивать всю эту ахинею, а вам даже в голову не приходит, что у меня уши болят от совершенно бесполезной, ненужной и неинтересной болтовни? Почему за долгие годы ни одна сволочь не научила вас приемам необязательного трепа, не говоря уже об искусстве интересной беседы с очаровательной незнакомкой?! И почему я́ должна теперь за всё это расплачиваться?!!