Но случаются счастливые исключения. У меня есть знакомый, который на вопрос: «Говорите ли вы по-французски?» спокойно отвечает: «Ни слова». Ему пускают пыль в глаза, рассказывая, на каких курортах Баден-Бадена и Майами отдыхали, а он слушает, кивает, а потом вставляет: «Ой, а у меня такая малина в этом году выросла в Перхушково, вы не поверите!» Он не смеется над глупой шуткой, не стелется перед людьми, которые ему не нравятся, и заявляет, что хочет получить за работу ту сумму, которая кажется правильной ему, а не работодателю.

Я не знаю, как у него этому научиться, но точно знаю, что учиться надо обязательно. Потому что у меня до сих пор становится нехорошо на душе, когда кто-нибудь страшно самоуверенный и надутый произносит в адрес неизвестного/ой: «Ой, я вас умоляю, да кто он/она такой/ая…» И мое сердце сжимается от обиды и ужаса, что кто-то может сказать подобное и обо мне… И я готова врать, что на три сантиметра выше своего истинного роста, что знаю больше языков, чем на самом деле, что я смотрела все фильмы Фассбиндера, прочитала «Улисса» от корки до корки и все поняла. А когда кто-то случайно или намеренно ловит меня на лжи, я беру в руки двустволку и отстреливаю ему голову!

Опять вру. Не беру и не отстреливаю. Потому что никак не могу нащупать здоровую середину между тряпкой и убийцей и стать, наконец, самой собой – веселой, иногда рассеянной, чуть с приветом, немного ленивой, порой стеснительной и довольно симпатичной невротичкой в самом расцвете лет! Но я не безнадежна. Я работаю над собой!

Чего и вам желаю.

Тридцать семь

Помню, как моя знакомая безутешно рыдала у меня на плече.

– Нет… Это невозможно… Дрянь! Тварь! Гад! Опоссум! Бросил меня… Нет, ты представляешь? Ушел… Я не могу… К двадцатилетней телке… А я… А мне… Нет, ты не понимаешь! Мне целых тридцать семь!!! Я старуха! Все пропало! Жизнь кончена!