— Я не могу. Даже тишина мешает мне спать. Понимаешь? Это плохая, тревожная тишина.

Доски заскрипели под шагами на чердаке. Наверху, в проеме лестницы, появилась лохматая голова:

— Господин Форестьер… Вставайте… Что-то подозрительное…

Форестьер вскочил, вскарабкался по лестнице. Слуховое окно светилось в сумерках белым пятном.

— Там, там! — указывая вдаль, воскликнул часовой. — Смотрите туда, командир.

Форестьер выглянул в окно. Морозный воздух обжег ему щеки. Вокруг все было белым, кроме верхушек деревьев. Вдали белизна поднималась к самому беззвездному небу. Между двух холмов разрасталось розовое сияние.

— Это Нуайе! — сказал он. — Ты ничего не слышал?

— Ничего.

— Ни выстрелов, ни криков?

— Погода дрянная, плохо слышно.

— Я так и чувствовал. Проклятье!

— Что случилось?

— А что могло случиться, дурак? Крестный ход? Огни Святого Иоанна?

Он кубарем скатился вниз по лестнице с криком: «Фонарь, быстро!» Распахнул ворота сарая, как будто хотел сорвать их с петель. На соломе вповалку спали человек тридцать крестьян, прикрыв широкополыми войлочными шапками ружья.

— Синие у ворот! Подъем!

Люди проснулись, стали подниматься, ежась и стряхивая соломинки с таких же длинных, как и у Форестьера, волос. В глубине сарая виднелись коровы и быки. Единственная лошадь наблюдала эту сцену, дожевывая овес и насторожив уши.

— Они в Нуайе, ребята. Надо захватить их врасплох и заставить поплясать под нашу музыку. Быстрее!

У всех них на мешковатых куртках был пришит знак в виде красного сердца. Отряд разобрал оружие и приготовился к походу.

— Вы двое и часовой наверху остаетесь здесь. Будьте начеку. Стреляйте при малейшей опасности.

Почти все они участвовали в сражениях девяносто третьего и пережили кошмар Савиньи. Все добровольно собрались здесь, чтобы мстить убийцам и поджигателям, посланным Конвентом. На их обветренных, обожженных солнцем лицах, казалось, выдолбленных из куска дерева, лежала одинаковая печать страшной усталости, но взгляд горел ненавистью.