В очаге догорала охапка дров. Слабый, колеблющийся свет едва разгонял мрак в большой комнате. Время от времени огонь вспыхивал искрами на ветках и на короткие мгновения высвечивал фигуру человека, глубоко сидящего в кресле, грубо сколоченный стол и скамейки, затем он снова опускался на поленья, лениво лизал их, и пространство помещения снова погружалось в полумрак. Тогда, при слабом, мерцающем свете фитиля, можно было различить только разбитые сапоги, косичку и позолоченные нити эполет. Год назад, во время Великой войны в Вандее, этот человек командовал кавалерией, брал города, отбивал у неприятеля батареи. От яркой роли, звания генерала королевской армии у него остались только воспоминания и эти жалкие эполеты. Теперь он был всего лишь главарем банды разбойников-шуанов, которого все знали под именем «Бесстрашный Форестьер», последней защитой от «Адских колонн», набросившихся на страну. Но он своим трезвым умом уже понимал неизбежность поражения. Если он еще и не отказался от борьбы, то уже потерял всякую надежду на победу. Когда пламя вспыхивало, можно было разглядеть сердце, вышитое красными нитками на левой стороне мундира. Сколько раз синие прицеливались в это матерчатое сердце, чтобы попасть в другое, не знавшее пощады, в неукротимое сердце восставшего роялиста!

Рукой со следами запекшейся крови Форестьер провел по волосам. По необходимости или по собственному желанию он носил длинные, свисающие до плеч волосы. Многодневная щетина покрывала его узкий подбородок, почти скрывала тонкие губы. Глаза сверкали из-под бровей, словно нарисованные: два голубых стеклянных шарика невыносимой пронзительности.