В другом конце сдвинутых столов поднялся Рубцов-Емницкий. Потное, умиленно-радостное лицо его лоснилось. Он начал речь таким торжественным тоном, что даже рука его, державшая стакан с вином, дрогнула,- казалось, он не говорил, а сладко пел, и из этой песни можно было понять лишь одно: все на этой земле устроено удивительно хорошо и нет границ людским радостям. Когда он сказал, что «… вот в эту незабываемую минуту мы поем славу нашим победителям…», там, где сидели изрядно подвыпившие старики, возникла песня. Старики, видимо, вспомнили свою молодость, ибо песня их была невеселая и всеми давно забытая. Рубцов-Емницкий умолк, выпил вино и, подцепив вилкой чуть не половину гусака, сел на свое место.

Только теперь, когда за столами разговаривали все и каждый был доволен самим собой и своим соседом, Сергей вдруг заметил, что Семен, сидевший с ним рядом, куда-то исчез. «Наверно, Анфиса его к себе приворожила»,- подумал Сергей, вылезая из-за стола.

Он прошел в глубь сада и увидел трогательную картину: Семен и в самом деле был «приворожен» Анфисой. Взобравшись на самую высокую черешню, он рвал крупные спелые ягоды, а внизу стояла Анфиса и держала, как сито, фартук. Семен бросал черешни ей в фартук, и они падали мимо и разбивались о землю. Анфиса заливалась смехом.

- Эй, сестренка, куда это ты запрятала моего друга?

- Нахожусь в секрете,- отозвался Семен.- Превосходный пункт для наблюдений…

- Так, Семен, делать не годится,- с нарочитой серьезностью сказал Сергей.- Сидишь себе на ветке, как коршун, а меня одного оставил старикам на расправу. А ну, слезай!

- Убери преграду, тогда слезу,- ответил Семен, намекая на Анфису, но слезать с дерева и не собирался,

- Да забери ты его, братушка,- краснея, заговорила Анфиса.- Он совсем не умеет бросать черешни. Все летят мимо…