Вовка ее обнимает, она бьет его по рукам. Дело обыкновенное. Они на виду, и Вовка понимает, что надо бы завлечь ее в глубь избы. Он уговаривает, пробует с силой тянуть за руку. Молодуха упирается: "А вот и нету!" смеется. Но за шагом шаг они смещаются оба в сторону избы, к приоткрытой там из-за жары двери. И вот они там. А малыш, неподалеку от двери, продолжает играть с кошкой.

Рубахин тем временем с тачкой. Где не проехать, он, перебрав с прежних мест, вновь выложил доски в нитку он осторожно вел по ним колесо, удерживая на весу тяжесть песка.

Подполковник Гуров продолжает неторопливый торг с Алибековым, жена (она вымыла руки, надела красную блузку) подала им чай, каждому свой два по-восточному изящных заварных чайника.

"Хорошо заваривает, умеет!", - хвалит Алибеков.

Гуров:

- И чего ты упрямишься, Алибек!.. Ты ж, если со стороны глянуть, пленный. Все ж таки не забывай, где ты находишься. Ты у меня сидишь.

- Это почему же я у тебя?

- Да хоть бы потому, что долины здесь наши.

- Долины ваши, горы наши.

Алибеков смеется:

- Шутишь, Петрович. Какой я пленный... Это ты здесь пленный! Смеясь, он показывает на Рубахина, с рвением катящего тачку: Он пленный. Ты пленный. И вообще каждый твой солдат пленный!

Смеется:

- А я как раз не пленный.

И опять за свое:

- Двенадцать "калашей". И семь ящиков патронов.

Теперь смеется Гуров:

- Двенадцать, ха-ха!.. Что за цифра такая двенадцать? Откуда ты берешь такие цифры?.. Я понимаю десять; цифра как цифра, запомнить можно. Значит, стволов десять!

- Двенадцать.

- Десять...

Алибеков восхищенно вздыхает:

- Вечер какой сегодня будет! Ц-ц!

До вечера еще далеко.

Они медленно пьют чай. Неторопливый разговор двух давно знающих и уважающих друг друга людей. (Рубахин катит очередную тачку. Накреняет ее. Ссыпает песок. Разбрасывая песок лопатой, ровняет с землей.)