Я смотрел на него и американку, сидя за столиком уличного кафе, в котором подавали пиво и вареных моллюсков. Я и был тем самым африканцем в белой дубленке, которого казак Давлет двинет кулаком по зубам на Бродвее. Но сейчас было жарко, никакой дубленки на мне не было, и вокруг был не Нью-Йорк, а Лиссабон, и я сидел в кругу своих приятелей за столиком уличного кафе, пил пиво и ел мясо морских улиток.

– Я не знаю, который из них, – говорил казак Давлет, указывая на компанию цветных. – Дело в том, что каждый раз, когда человек кого-нибудь убивает, он убивает сам себя.

– Не надо показывать на них рукой, – вполголоса произнесла она, стро-го взглянув на него синими глазами. – Они этого не любят, у тебя могут быть неприятности.

– Ничего, – отмахнулся он потухшей сигаретой, затем выкинул окурок в сухой фонтан. – После того, что я узнал во сне сегодня утром, мне уже ничего не страшно.

Высоченный негр в открытой майке и апельсиновых шортах встал из-за столика и, сопровождаемый веселыми возгласами приятелей, двинулся в направлении фонтана, лениво приволакивая ноги в огромных пестрых кедах без шнуровки. Это был я, который подходил к казаку Давлету, чтобы разделаться с ним. Мне было весело с моими глыбами черных мускулов на плечах, с кулаками величиною с кувалду каждый, и я скалил мокрые белые зубы, на ходу оглядываясь в сторону подзадоривающих меня дружков.

Неизвестно, чем бы все кончилось на сей раз для казака Давлета, но тут как по заказу явился из переулка, выходящего на площадь, полицейский в заломленной фуражке, с пистолетом на бедре. Остановившись недалеко от фонтана, он сложил руки за спиною и стал демонстративно наблюдать за негритянским парнем. Тот остановился, оскалился в улыбке еще шире, чем раньше, затем далеко отставил свой обтянутый оранжевыми шортами зад и сделал немыслимое движение какого-то танца. Полицейский, однако, даже не улыбнулся, в упор глядя на него. Тогда парень повернулся и, все так же приволакивая огромные кеды без шнурков, вернулся назад к своей ком-пании.