Женщина живо соскочила с фонтанной стенки и, схватив за руку казака Давлета, повлекла его за собою. И он, на две головы выше нее, послушно следовал за нею, – я проводил их своим пристальным полицейским взгля-дом, пока они шли в сторону переулка. И мне подумалось не без самодо-вольства: не заявись я вовремя, этот черномазый мог бы натворить бед. Скверный парень. А я всегда при исполнении долга. У меня нюх на преступления: уж сколько раз бывало, что я появлялся как раз вовремя, чтобы пресечь опасные действия… Мне поверх голов снующей по краю площади толпы был виден аккуратно выстриженный американский затылок удалявшегося казака Давлета.

Они шли по запутанным улицам древней португальской столицы, и он не знал, куда они идут. Разговаривали самым странным образом: он говорил по-русски, она по-английски, она не понимала его и не тяготилась, видимо, этим обстоятельством, а он и не старался, чтобы женщина его понимала.

– Мне кажется, моя голубушка, что я раза четыре уже появлялся на этом свете, и каждый раз меня убивали. И всегда ножом: то в спину, то в живот и ни разу не попали прямо в сердце.

– У тебя, оказывается, совсем маленькая рука, почти как у меня, – говорила она. – А сам ты вон какой громила. И кожа на ладонях твоих совершенно гладкая, нежная, как у женщины. Ну как мужчине можно иметь такие мягкие руки?

– Я же тебе сказал, что я детский писатель. А насчет рук вот что скажу.

Здоровался я как-то с одним профессиональным боксером-тяжеловесом. Так вот, ручка-то у него была понежнее, чем у меня…

– Но эти потрясающие глаза! Я никогда ни у кого не видела таких глаз. Они у тебя как у очень хорошего послушного пятилетнего ребенка.

– И у тебя, миленькая, совершенно потрясающие глаза. Боже, да какие же они у тебя синие! Наверное, в детстве тебя звали Синеглазкой.

– Я хочу знать, кто ты. Я хочу что-нибудь подарить тебе на память. Но у меня ничего нет сейчас. Только этот медальон на золотой цепочке, вещь очень дорогая.