Она вытащила из бумажника пачку денег и присвистнула.

- Баксы, - сказала флегматичная Барби. - Значит, его не грабили, а просто били. Сколько?

Синди зажмурилась: много. Синяк под ее левым глазом почти скрылся в морщинках. Очень много.

Мужчина на полу опять застонал.

- Так. - Синди деловито пересчитала купюры, отделила тонкую пачечку Пицце: - Твоя доля. С горкой. - Несколько бумажек сунула Овсеньке: - Мишутке на конфеты. - Остальное спрятала под юбкой, облизнулась. - Гуляем?

- А если он очухается и схватится? Или дружки какие-нибудь заявятся?Пицца покачала головой, похожей на огурец. - Они тебе глаз на жопу натянут - телевизор сделают.

- А ты трепись поменьше! - огрызнулась Синди.

Овсенька с любопытством разглядывал хрусткие зеленые бумажки с портретами американских президентов и не мог сообразить, сколько ж ему обломилось: десятка, двадцатка, еще десятка...

Поколебавшись, Синди все же вернула в бумажник одну купюру и, хитро усмехнувшись, опустила его в карман мужского пальто. Погрозила пальцем старику - спрячь! - и налила себе водки. Жадно проглотила, выдохнула:

- Ну, осталось придумать, за что пьем!

- У меня сегодня деньрожденье, - сказал Овсенька. - Сто лет в обед.

- Чего ж молчал? - вскинулась Синди. - А ну-ка! - Выдала Барби деньги: - Гуляем! Водки, мяса, шоколада - не жалей! И быстро у меня! Хлеб есть?

Барби, ворча, отправилась в магазин.

Сестры-малышки жили неподалеку от Плешки и работали главным образом на Казанском вокзале. Издали они походили на девочек-подростков, взгромоздившихся на высоченные материны каблуки. Выдавали их пустые равнодушные глаза и обилие штукатурки на потрепанных физиономиях. Они носили пластмассовое золото в прическах, латунное - на пальцах и с ранней весны до поздней осени не носили ничего под платьями, о чем знали на Казанском все: носильщики, милиционеры, бандиты и даже Овсенька. Брали их обычно парочкой.