Эти поразительные весталки, - если нечто могло еще поразить графа Нуму, - были теми мужчинами обычного для Пьемонта и Ломбардии чернявого и в изобилии косматого типа, который лучше, чем северный (тот заставил бы их выглядеть средним между портовыми куколками и свежей поросятиной) подчеркивал их незабываемое убранство: штаны тяжелой кавалерии, канонерские сапоги с мексиканскими шпорами, и поверху шли прозрачные наброшенные друг на друга покрывала, галстухи из радужного крепа, оранжевые бальные манто лебединого пера, отороченные каракулем, корсажи, затянутые патронташами, но перевитые изумрудным тюлем, царские трены, соболиные хвостики, бранденбурги: высокий и смехотворный покрой, отдающий копченой селедкой и извлеченный со свалок Милана, чтобы разукрасить пародию культа, в иных местах существующего вокруг гробницы неведомой жертвы давно позабытой войны.

Они решили зайти в это первобытное казино; граф, по крайней мере, дал себя туда затянуть своему человеку, которому подобная грубость убранства внушала приятное ощущение безопасности отсутствием признаков разлагающего воздействия изыска. Внутренности были, скорее, разбойничьими: после долгого коридора, вдоль которого неустойчиво побрякивали грошами игорные автоматы в маленьких ложах, разделенных уложенными до потолка связками соломы, и который два или три раза, как улитка, огибал хату, открылась совершенно сумрачная зала, освещенная только зелеными бумажными колпаками электрических лампочек, подвешенных на достаточно различной высоте под неясной тростниковой крышей. В густой дымке обретались рабочие в черных рубахах, в блузах каменщиков или полуголые, как машинисты пакетботов; были еще землистые личности более мрачного вида, видимо, крестьяне. Большей частью эти люди бегали по кругу вдоль стены, двигая хребтами, как на манеже, изредка задерживаясь, чтобы нацепить банкноту, а то и целую пачку, на один из крюков мясника, расположенных на равном расстоянии под огромными номерами, преувеличенными их написанием смолой на вымазанной известью соломе.