Лев Аскеров

КАЗНЬ

Колчак сидел на полу, вытянув ноги, прислонившись затылком к стене. И оттуда, со стены, его глаза с отстраненной неприязнью смотрели на обрызганные сукровицей голенища своих хромовых сапог. Посасывая разбитую губу, он языком невольно задевал болтавшийся в десне зуб и морщился. Морщился и едва слышно себе под нос напевал:

Солдатушки, бравы ребятушки

Где же ваши деды?

- Наши деды - славные победы,

Вот где наши деды!

И опять распахнулась дверь, и он, продолжая бурчать песенку, пустым взглядом посмотрел на появившегося в её проёме человека в длиннополой шинели. Вскинув руку к странному, но весьма симпатичному головному убору с шишаком на макушке, вошедший по-военному представился:

- Член Реввоенсовета Езерский, Николай Ильич.

- Бог мой! Мы удостоились чести, адмирал, - сказал он самому себе по-французски и как мог живо поднялся на ноги.

Труднее было поднять вывихнутую руку и приложить к брови два пальца.

- Честь имею! - ответил он с достоинством.

- Вас били, адмирал? - на чистом французском и не без озабоченности спросил Езерский.

Глаза Колчака на какую-то долю секунды выбластнули изумлением - мол, посочувствовал, но в следующее мгновенье оно погасло. Не это главное было сейчас. Сочувствие - всегда ерунда. Всегда пустая вежливость. Но вежливость. "Что ещё нужно в моем положении?" - подумал он, и вспухшие его губы скривились в улыбке.

- Солдаты не бьют. Солдаты - вымещают, Николай Ильич, - четко произнес он.

- Было за что? - не без иронии и уже на русском спросил Езерский.

- А как же, голубчик! - подхватил Колчак и неожиданно спросил:

- Господин член Реввоенсовета, Вы знаете, что такое победа?

Езерский опешил. Но Колчак ответил на свой вопрос сам:

- Это когда военачальник меньше всего ценит чужую жизнь. Поражение наоборот. Когда он ее начинает ценить... Первых, оставшиеся в живых, прощают и славят.