- Ну, если это как-то утешает вас, - развел руками Езерский.
- Такова жизнь, мой дорогой, - с трудом грассируя разбитым ртом, улыбнулся Колчак.
- Может быть... Может быть..., - отзывается Езерский.
- Голубчик, я присяду, с вашего разрешения.
- Сделайте одолжение, Александр Васильевич.
Сев за стол, адмирал, сказав "Простите", приоткрыл рот и, резким движением руки вырвав болтавшийся во рту зуб, бросил его как раскаленный уголек в пепельницу.
- Ых-х, его мать, - по-окопному смачно выругался Колчак.
В глазах его стояли слезы, но он не плакал.
- Еще раз простите, Николай Ильич, - прикладывая платок к разбитым губам, сказал он.
- Александр Васильевич, я пришел сообщить вам..., - начал было Езерский, но адмирал властно поднял руку.
- Не надо! Знаю.
И будто невпопад спросил:
- Мундир дадите?
- Зачем он вам? - вскинул брови Езерский.
- Я адмирал русского флота. Придет время, и кто-нибудь из тех солдат, - он кивнул на дверь, - станет генералом. Военачальником русской армии... Им надо знать, как должно умирать генералам.
- Вы получите мундир, - пообещал член Реввоенсовета.
- Спасибо, голубчик. Кто будет шлёпать?..
- Красноармеец Свиньин.
Колчак разочарованно хмыкнул.
- Свиньин генералом не станет.
- Как знать.
- Надеюсь, дискутировать не станем? - мягко, по-французски спросил он.
- Не станем, адмирал.
- Отменно. Скажите, любезный, большевики не отменили последнее слово и последнее желание?
- Нет, Александр Васильевич. Что вы хотите?
- Последнее слово я сказал. Осталось желание... Солдатскую кружку водки, мою гитару и - папиросу.
Вынув из кармана коробок богатых сигарет, Езерский - не оборачиваясь к двери - крикнул:
- Жуков! Ко мне!
Тот словно ждал за дверью.