- Товарищ член Реввоенсовета, начальник караула Жуков по вашему приказанию прибыл.

- Адмиралу парадный мундир, его гитару и кружку водки!

Полкружки водки Колчак выпил сразу же. Видимо, чтобы унять зубную боль. И закурил тоже при всех. Сделав несколько затяжек, он потянулся за гитарой.

- Господин Езерский, - снова перешел на французский Колчак,- могли бы вы оставить меня одного. С гитарой, остатком жизни и водочкой...

Пожалуйста...

Езерский замялся. Колчак понял.

- Не оскорбляйте меня подозрением, Николай Ильич.

- Хорошо,- согласился член Реввоенсовета, приказав всем покинуть комнату.

- Рядовой Свиньин!- окликнул красноармейца адмирал.

- Не промажь родимый. Одним выстрелом.

- Есть, ваше высокородие! - гаркнул красноармеец и смутился, глядя на скуксившихся товарищей.

- И вы ступайте, Николай Ильич,- попросил адмирал. - Вы поймете, когда надо будет запускать его,- демонстративно сев спиной к двери, адмирал подушечками каждого пальца нежно тронул струны.

Езерский прикрыл за собой дверь.

Переборы струн, доносившиеся из комнаты, сложились в мелодию светлой печали, и вдруг из переливов рокотавшей гитары вырвался и потёк красивый бархатный баритон адмирала:

Гори, гори, моя звезда...

Гори, звезда приветная.

Ты у меня одна, заветная,

Другой не будет никогда...

Караул онемел. Адмирал пел. Романс звучал волшебно. К месту. На излёте жизни. Езерский отвернулся. Прошибла слеза...

Жуков шикнул на хохотнувшего красноармейца. Шикнул и застыл, делая вид, что рассматривает что-то под ногами, чего не было.

Езерский про себя повторял за адмиралом слова романса. Он знал их наизусть. И вот последняя строфа:

Твоих лучей небесной силою

Вся жизнь моя озарена.

Умру ли я, и над могилою

Гори-сияй моя звезда...

Гитара еще вибрировала. Голос еще не истаял. Езерский не поворачивая головы скомандовал:

- Свиньин! Пшёл!

* * *

Прошли годы.