Я чуть не задохся от ужаса и бешенства и упрямо сверлил Фараона взглядом: извольте вернуть тетрадь! В конце концов, это никого не касается... во всяком случае, посторонних!

Рука Фараона медленно опускалась и наконец мягко положила тетрадь на парту. Листок высунулся, как книжная закладка. Фараон на меня не смотрел. Я взглянул: рисунок был точно такой, каким я его помнил. Его Величество оказался великодушным... А что особенного?.. Ведь ниже талии лишь эскизный набросок...

Наконец-то звонок. Фараон, не взглянув на меня, вышел из класса. Значит, я дешево отделался. А если разобраться — рисунок-то откровенный. Правда?

■

Едва Фараон исчез, класс взорвался.

Живодер вскочил на парту, скроил благочестивую рожу, закатил к потолку глаза, воздел руки и завопил:

— Братья пижоны! Мы прошли через святую исповедь! Я отпускаю вам все грехи!

Он осенил нас широченным крестом и пригладил торчащие ежиком волосы.

Класс выл, стонал от хохота.

Шомфаи, наш главный пижон, в кирпично-красной американской рубашке, сбросил пиджак и повернулся к классу с лицом, перекошенным от крика, а позади него орала и толкалась вся «капелла».

— Внимание, гаврики, внимание! Сейчас вы услышите звуковой плакат. Сегодня в нашей программе: источник материнского молока!

Это была новинка.

Выставив у двери дозорного, класс обратился в слух.

Шомфаи взмахнул рукой, мощный хор грянул. Запищали дисканты, зарокотали басы — под эту дикую какофонию шла выразительная декламация.