Под хохот и гром аплодисментов «капелла» повторила программу несколько раз, но многие из ребят уже обступили Живодера. Началось нечто невообразимое: Живодер, словно карточную колоду, тасовал пачку открыток, потом, как фокусник, выхватил одну и поднял ее над головой. Там блистала голая красотка в небрежно наброшенном на плечи манто.

Скорчив безобразнейшую гримасу, Живодер выдал такое, что все просто взбесились.

— Иллюстрации к плакату! Источник материнского молока!

Стены класса дрогнули от рева. Толпа гогочущих лоботрясов плотным кольцом обступила Живодера, и открылся фотобазар. Звуковой плакат распался, но члены «капеллы» с ослиным упрямством продолжали вопить:

— Молоко, молоко! Можно пить без дураков, — и остальное...

Жолдош кричал, чтобы и я купил открытку, но мне не хотелось лезть в свалку.

— Потом,— оказал я.

— Ты что, обалдел? Фараон накроет!

— Ему хочется, чтоб мы вывернули перед ним все свои внутренности: легкие, печенки и селезенки...— с возмущением сказал Петер, щурясь на открытки, которые по одной показывал Живодер.

Лацо в ужасе оторвался от книги.

Бочор — год назад у него изменился голос, и с тех пор он гудит, как из бункера,— услыхав мятежную речь Чабаи, вмешался.

— Меня мутит от этого разбавленного духовного пойла! — заявил он.

Шомфаи держал перед Жолдошем открытку с изображением моющейся женщины, у которой сквозь мыльную пену просвечивали разные разности.

— Вот это бомба! — совершенно спокойно, но с глубоким удовлетворением объявил Жолдош.

Лацо, зажав уши, зубрил историю.

— Да заткнитесь же, наконец! Я совсем не знаю империализма,— жалобно простонал он, услыхав вой Жолдоша, и с отчаянием уткнулся в учебник.