Энн не знала, какой бы еще придумать предлог, чтобы подольше задержаться.

— Не такая уж я и трусиха, — сказала она, с трудом подбирая слова, — но с тех пор как умер отец, я день ото дня все больше беспокоюсь

— А почему? — поинтересовался Дьюит.

— Все время думаю о нем, но не только потому, что он вроде как завещал все деньги мне, Лайне и Гилен. Он был такой замечательный, — тут ее лицо приняло мечтательное выражение, — хоть и всегда немного навеселе, но постоянно в хорошем настроении и готовый пошутить. Его все любили. А какие он рассказывал истории! Героем был всегда он сам, и можно было часами слушать, даже если в этих историях концы не сходились с концами. И пел он тоже замечательно, голос у него был — заслушаешься. И у женщин не знал отказа. Но можно было рехнуться, когда он начал чуть ли не каждый день составлять новое завещание и прятать деньги по всем углам. Мы все искали до одурения, а он весело смеялся.

— Отличный парень, — хмыкнул Дьюит, изображая удивление. — Ну а мама?

— Два месяца назад у них была серебряная свадьба. Она при всех плюнула ему в лицо за то, что он все еще не перестал бегать за девчонками из рыбачьего поселка, хотя ему уже было шестьдесят. А сейчас я вам расскажу, о чем никто не должен знать. — Энн понизила голос. — Перед смертью он подозвал меня к себе, только меня одну, и сказал мне кое-что забавное. «Вот когда я умру, — прошептал он, — и мать после похорон поверит, что будет жить теперь одна, богатая и счастливая, избавившись наконец от меня, вот тут-то ее и постигнет горькое разочарование, она поймет, как заблуждается. На самом деле все это — только инсценировка: я вовсе не умру, а буду навещать эту старую ведьму — нашу маму не только во сне по ночам, но и средь бела дня, потому что я оставил все деньги своим дочерям, а не ей». — Последние слова она произнесла с особым волнением, как будто доверила Дьюиту великую тайну.