У меня девять десятых отделения не читают, и ничего, живут. Правда, поговорить мастера. Уже у них язык заплетается, а они все говорят. До звону в голове. Лекарства от буйства есть, а от поноса слов -- нет. Причем понос слов всегда означает запор мыслей. Доказать? Включайте телевизор. Видите, опять и опять одни и те же двухмерные говорящие маски. Вот Марк Захапов, вот Ролан Смыков. Когда они спят? Может, там, в студии, и спят. Там и полысели. И когда кто из них ставит и снимает, снимает и ставит свои нетленки, непонятно. Ну-ка дружно вспомним, о чем они говорят? И еще можно назвать сотню-другую говорунов, я уж им придумал сводную фамилию: имя - Бургай, фамилия - Чубруц. Но что мне до них, у меня наиважнейшая работа, я со студенческого медбратства занимался научными изысканиями по борьбе с отклонениями в психике. И в отделении их продолжил.

Краткие тезисы

В мое отделение приходили навсегда. Кладбище за рекой росло, наполнялось и пустело отделение, а мы все так же, как и вся психиатрия, лечили не болезнь, а ее следствие. Лекарства глушили то, чего боялась медицина. Половину мирового коечного фонда занимали психобольные (по-русски душевнобольные, именно у русских болит вначале душа, потом все остальное). Лечение с шестидесятых годов вроде бы стало гуманнее, появились нейролептики, уже не было холодной воды па голову, смирительные рубашки (вязка) стали принадлежностью не больниц, а вытрезвителей. Но в нейролептиках таилась огромная опасность, сродни наркотикам. Аминозин становился слаб, требовался тизерцин, болезни в насмешку прибавляли силу, явился галаперидол... гонка подавления болезни и ее неизлечимость нарастали одновременно. Журнал имени моего однофамильца С. С. Корсакова печатал бесчисленные труды по невропатологии и психиатрии, но прошу вас вчитаться хотя бы в одну фразу: "Влияние Д-пеницилламинана на мелатонин и медьсодержащий фермент тирозиназу элиминацию меди из организма и обмен сульфигидрильных групп при шизофрении неясен".