После "Стойкого принца" он ощущает вокруг головы ореол победоносного мученичества.

После "Коварства и любви" задыхается от пережитого благородства и жалости к самому себе.

Где-то на Трубной площади (или это было у Сретенских ворот?) меня бросает в жар: но ведь это же ужасно!

Какая же механика лежит в основе этого "святого" искусства, к которому я поступил в услужение?!

Это не только ложь,

это не только обман,

это -- вред,

ужасный, страшный вред.

Ведь имея эту возможность -- фиктивно достигать удовлетворения -- кто же станет искать его в результате реального, подлинного, действительного осуществления того, что можно иметь за небольшую плату, не двигаясь, в театральных креслах, из которых встаешь с чувством абсолютной удовлетворенности!

"Так мыслил молодой повеса..."

И на пешем перегоне от Мясницкой до Покровских ворот увиденная картина постепенно превращается в кошмар...

Надо не забывать, что автору было двадцать два года, а молодость склонна к гиперболизации.

Убить!

Уничтожить!

Не знаю, из таких ли же рыцарских мотивов или из таких же недодуманных мыслей, но этот благороднейший порыв к убийству, достойный Раскольникова, бродил не только в моей голове.

Кругом шел безудержный гул на ту же тему уничтожения искусства: ликвидацией центрального его признака -- образа -- материалом и документом; смысла его--беспредметностью;

органики его -- конструкцией; само существование его -- отменой и заменой практическим, реальным жизнеперестроением без посредства фикций и басен.

Людей разного склада, разного багажа, разных мотивов на общей платформе практической ненависти к "искусству" объединяет ЛЕФ.

Но что может сделать мальчишка, сам еще даже не вскочивший на подножку экспресса художественного творчества, сколько бы он ни орал фальцетом ломающегося голоса против общественного института, узаконенного столетиями,-- против искусства?!