Все было нормально. Я значился сыном в обоих. Обрадованный, вернул документы на место, и тут в сознании от собственного года рождения отнялся год рождения мамы, и перед глазами стала цифра 17. Я вздохнул свободно, но радовался недолго – вспомнил, как мама говорила, что свидетельство о ее рождении отец Иосиф – из-за войны с басмачами – смог получить, лишь когда ей исполнилось шесть лет.

– В тот день я за пять минут постарела на год... – улыбалась она, рассказывая.

– Как это? – удивился я.

– Да так. Возраст определяли по зубам и ошиблись.

Стало быть, когда я родился, ей было 16! А в шестнадцать не рожают – это я знал точно.

"Значит, все ложь. Все лгут, и нельзя никому верить", – навсегда отложилось в моей памяти.

Так какое же это свободное падение, моя жизнь? Я летал в голубом небе детства, меня "грузили", и, в конце концов, нагрузили так, что я грохнулся об землю.

Хорошо помню, как в те времена, возвращаясь из школы, я хотел лишь одного – чтобы дома никого не было.

У Андрея в памяти отложился единственный случай из детства – как меня оттаскали за ухо.

Я жил уже у мамы Лены, и было время "Трех мушкетеров" (с Жаном Маре в главной роли, Боярский в то время под стол пешком ходил). Из бочечных обручей я наделал сабель (не шпаг – те очень уж откровенны), раздал соседским мальчишкам, и предложил сечься команда на команду как в кино. Сеча получилась вялой – и мушкетеры, и гвардейцы кардинала отчаянно трусили, и скоро разбежались по своим квартирам. На следующий день я пошел с двумя саблями через весь город к маме Марии и предложил сечься Андрею. Он отказался, и я предпринял набег на другую сторону оврага. Найдя там группу мальчишек своего возраста, предложил повоевать. Их как ветром сдуло, и тут же из ближайшего дома решительно выскочил мужчина. Чуть не оторвав ухо, он привел меня к маме Марии, и всю дорогу я плакал от обиды – за что меня так? Я ведь просто хотел повоевать...