А я говорю:

- Мне хорошо? Хорошо.

И отрубил себе правую руку. По плечо. А левой рубить, знаете, как неудобно? Рубишь-рубишь, рубишь-рубишь...

А они говорят:

- Подумаешь, левая ж рука осталась.

А я говорю:

- Да?

И отрубил себе левую руку. Одной левой отрубил. И тоже по плечо. Чтоб знали!

А они говорят:

- А-а, - говорят, - самострел, самострел! Под суд его, собаку такую!

А я говорю:

- Ну, - говорю, - хорошо!

И пошел. Под их суд.

А они говорят:

- Конечно, тебе хорошо. Три года дали. Три года - это вообще и за срок даже не считается.

А я говорю:

- Так я ж, - говорю, - зато теперь без рук.

А они говорят:

- Ну и что, что без рук? Да без рук настоящий - наш - человек может не то что жить полнокровной жизнью и трудиться не покладая рук, но и детей рожать наших.

А я говорю:

- Хорошо. Я вам сделаю, - говорю.

Взял и родил. Хоть и намучился. Оно без рук, знаете, как рожать? Рожаешь-рожаешь, рожаешь-рожаешь...

А они говорят:

- Да ну, родил! Тоже, - говорят, - эка невидаль! Вот если б ты, допустим, умер - и без рук. Тогда - да.

А я им говорю:

- Ладно, - говорю, - черт со с вами. Нехай будет по-вашему.

А они говорят:

- Нехай. Потому что все равно ж будет по-нашему. Тут и сомневаться зря.

- А я, - говорю, - и не сомневаюсь. Чего это мне сомневаться с грудным дитем на руках? И без рук. И после того, как того... Нечего мне сомневаться. И не в чем.

Поэтому лег я куда положено и лежу. Пою пионерскую песню:

"Эх, хорошо в стране Советской жить!

Эх, хорошо страной любимым быть!"

А они говорят:

- Конечно, хорошо тебе лежать, петь. Ты отмучился.

А я говорю:

- Да. Мне хорошо. Чего и вам всем желаю. Но только - чтоб всем-всем-всем.