А они говорят:

- Спасибо. Желать не вредно.

А я говорю:

- Пожалуйста, ради Бога.

А они говорят:

- Забивай.

А я говорю:

- Ни-ни-ни. Я сам.

Правда, с дитем на руках и без рук, и после того, как уже, и изнутри, знаете, как забивать? Забиваешь-забиваешь, забиваешь-забиваешь...

Но я хорошо забил, крепко. Несмотря ни на что. Потому что привык. Человек же, он ко всему привыкает - и к хорошему, и к плохому. Но к хорошему, конечно, быстрее. 1990

НАРУШЕНИЕ ФУНКЦИЙ

Кеша и Стеша очень отца боялись. А как они могли его не бояться, если он их всегда бил? И маму бил. Он и свою-то мать мог ударить, когда пьяный. А когда трезвый, он никого не бил. Потому что дрожал и стучал зубами. Но таким он бывал только по утрам. А до работы доберется - и хорош. Указ, не Указ - к девяти часам - как штык. Ну и по шабашу - это само собой. Там уже до упора. И каждый день одно и то же самое:

- Я, - говорит, - не могу идти в этот ихний тараканник, я под забором спать буду.

Ну, под забором он спал редко, а трезвяк регулярно посещал. По две бумаги в месяц, бывало, из ментовки приходило. Его уже и с льготной очереди на квартиру снять хотели, и все такое. А он говорил:

- Да и хрен с вами, снимайте.

А потом заваливался в профком скандалить. Рубаху на себе порвет, чтоб тельняшка видна была.

- Я ветеран, - кричит, - доброволец. А вы, уроды, меня снимать? Да я...

В профкоме его скрутят и выкинут на улицу, а он встанет и идет добавлять. А как надобавляется - домой. А там, если брат дома, то ничего фонарь ему поставит, к кровати ремнем пристегнет, он и спит, а если нет его - тогда хуже. Тогда он жену, Алену, бьет. Она молчит, а он бьет.

- Я тебе покажу - молчать, - орет. - Кричи, гадюка!

А она молчит. Терпит, ему назло. А Кеша и Стеша под кровать обычно залезают. К стене прижмутся, чтоб трудней было достать, и сидят. Но он их по-любому достает.