- Верно, - говорю.

Потому что хочется всю разговорную пластинку поскорей провертеть до конца. Мне с ним почему-то неприятно разговаривать. У него кличка "Очковый". Не потому что он носит очки, эта кличка идет от очковой змеи. Такой гипнотический взгляд. Может быть так, загипнотизирует и забудет!

Не забыл. Смахнул со стола ботинок (у него такой сумбур в комнате, что если кто туда и проникнет, то подумает, что он бедный), и достает из холодильника бутылку. И похвалился еще:

- Эстонская!

- Я - пас, - говорю. - Я завязал.

- Неволить не буду.

И достает колбасу и опять похвалился:

- Финская.

Бокалов поставил два: но это опять для того, чтобы похвалиться.

- Чешский хрусталь!

Но налил только в свой. Это обнадежило. Может и правда неволить не станет.

И вот я отсидел, казалось, уже достаточно. И чувствую, он начинает тянуть время. И понимаю, надо бы поскорее позвонить в клинику Каэма. Поднимаюсь прощаться, но сразу же - бдительный взгляд, трезвый еще, в упор.

- Куда?

- Пора.

- Сиди.

И высится надо мной на стуле. Еще и еще наливает себе, а я сижу под его взглядом. Но вот глаза его гипнотически начинают мутнеть - кажется, задремал. Поднимаюсь. Но, подумайте, таращится! Недобро эдак, обиженно. Виртуозно умел обижаться. Этим и брал.

- Да что ты, ей-богу. Спокойно.

Одна задача у него, чтобы я не ушел. Для чего, думаю, ему?

Оказывается, вот для чего. Попросил завтра сходить в торговище, продать платье, настоящее польское, рукава жиго.

- Ты не понимаешь, моих-то все уже знают в лицо.

Понимал я, зачем ему нужен.

- Не могу, - говорю, - не хочу, не умею.

Тут от обиды глаза его прямо увлажнились.

- Ты это... Скажи мне одно: дружба есть или нет? Или это...

Наливает в оба чешских бокала.

- Ты это... Пей.

Я удержался. Ценой неимоверных усилий. Весь сконцентрировался.