Если никто больше не придет, сошлюсь на болезнь мамы, уйду домой.
– Здравствуй, Иван! – сказала Лена. – Я так и знала, что ты обязательно придешь! – И покраснела.
– Здравствуй. – Я пожал ее маленькую руку, привычно удивился и тому, какая она у нее маленькая, и тому, как вдруг может измениться от улыбки некрасивое лицо Лены, стать не то что красивым, на каким-то приятным, что ли, милым…
– Как Валентина Ивановна? – тотчас спросила она, стараясь говорить с серьезной озабоченностью и не в силах согнать улыбку с лица.
Мне и раньше всегда было откровенно-просто с Леной, поэтому я сказал то, что, возможно, никому больше не сказал бы:
– Плохо, Аленушка…
Ее глаза тотчас стали растерянно-озабоченными; так и видно было, что она искренне, изо всех сил хочет помочь мне, да не знает, как и чем.
Она отвернулась и долго молчала, только коротенькие белесые реснички у нее подрагивали, потом просто и очень по-взрослому сказала:
– Ох ты боже ж мой, до чего жалко Валентину Ивановну, до чего жалко!
Я молчал, стараясь не глядеть на школу.
– Еще в седьмом классе она поставила мне тройку по контрольной и так расстроилась, будто самой себе поставила!
На синем-синем небе было только одно облачко, похожее не то на кота, не то на мороженое, наложенное горкой-
– И я больше ни разу тройки у нее не получала, – договорила Лена.