Юнас закончил подготовительную работу — собрал факты и документы. Но ему требовалась помощь людей, знавших и общавшихся с Игреком, а они не помогли ему ни на йоту, никто — ни вдова, ни мальчишка-лифтер (тот считал, что Игрек давал щедрые чаевые — но не больше суммы, достаточной, чтобы внушить уважение). Все повторяли одни и те же пышные слова: финансовый гений, необыкновенный организатор, устрашающая способность оценивать ситуацию и принимать мгновенные решения, которые всегда оказывались правильными. Этот вселявший ужас Игрек спал четыре-пять часов в сутки, никогда не выказывал усталости и никогда не терял самообладания. Очевидно, он выжидал, пока это сделает его противник.

Юнас продолжал расспрашивать, но ничего не добился, не было и намека на то, что Экка обычно называл «этакое человеческое, ну знаешь, то, чего хотят читатели. Что-нибудь живое».

Знаю, знаю. Я обязан найти хоть искру этого «живого», например что он чего-нибудь боялся или был к чему-то привязан, что угодно, иначе мои слова, не спасут ни его, ни меня, он умрет еще раз, и то, что я напишу сейчас или впредь, будет столь же мертвым, как и он сам.

Юнас сидел на краю кровати, пытаясь отвлечься от своих мыслей, созерцая спокойную простоту комнаты. Но сегодня ничего не получалось, внезапно эта бесхитростная комнатушка представилась ему почти вычурной в своей непритязательности: грубо сколоченные стены с клочками мха между бревнами, примитивная мебель — все это этнографическо-литературное кокетство: полюбуйтесь, как здесь все безыскусно и органично! А баню-то построили ведь всего несколько лет назад.

Это опять Игрек виноват, это он заставляет меня видеть вещи в искаженном свете.