Весь день продолжалась чертова эту кутерьма. Мы лежим в расщелине, верстах в двух, — командир не велит носа высовывать. Иначе, говорит, крышка всем нам. Оно и точно, крышка бы. Хочешь не хочешь, жди темноты. А тут еще с вершины ветер подул, грянул мороз, и, как назло, ни облачка. Сперва считали часы и минуты, Ряшкиным выстрелам счет вели. Потом сбились со всякого счета, хотя ясно слышали его удары, голос наше го карабина с немецким не спутаешь — резкий такой, с хрипотцой, словно простуженный. Ты когда-нибудь слышал, как карабин бьет? — спросил Ряшенцев.

— Только в кино, — ответил Агаджанов.

— А я до сих пор слышу его голос, — сказал Ряшенцев.

— Что же дальше было? — Николаю уже не терпелось узнать все до конца.

Ряшенцев остановился, посмотрел на парня, словно взвешивая что-то в уме.

— Дальше так. Кто-то из нас сказал командиру: «Наверно, впрямь хорошее место выбрал себе Ряшка. Весь день пуляет — и цел-невредим». Командир был поопытнее, постарше любого из нас. «Какое место и цел ли, мы, — говорит, — еще посмотрим, но что пуляет — факт. И, судя по всему, хорошо пуляет — вон какая канонада в ответ на каждый его патрон!» Короче, когда начало смеркаться, а мороз стал крепчать, подзывает меня командир и спрашивает: «Пословицу «брат за брата» знаешь?» «Знаю, — говорю, — товарищ командир». — «Сейчас, — говорит, — главное — время. Слышишь, реже стрелять стал Ряшка?» «Слышу, к ночи дело, видимость не та». «Правильно, — говорит, — не та, а скорей всего и ранен еще. Возьми с собой Нефедова, и торопитесь». Нас поторапливать было не нужно, чуяло сердце — плохо дело у снайпера нашего. Где лощиной, где за камнем, где очертя голову, напрямик неслись на выручку брату. Не слышали уже никаких выстрелов. Ни наших, ни с их стороны. Через полчаса, еще не до конца стемнело; были мы у Каменного брода, у той самой бойницы. Кинулись к братану — еще живой, вроде бы. Дышит, глядит на нас, но не шелохнется… Хорошо у Нефедова оказался топорик с собой. Трофейный «золинген». Вырубили мы изо льда Ряшу и потащили к своим.