И уж вовсе трепетно обходился Эгиль со своим шлемом. Тяжелая луковица шишака была оплетена железными полосами, точно лошадь упряжью. И вот их-то и украшал копьемет узорами тончайшей чеканки. Священные руны переплетались в ней с крылатыми змеями, волчьими пастями и вздыбленными медведями. И вся эта лепота громоздилась среди ветвей Мирового Ясеня.

С разговора о шлеме и началась приязнь, почти дружба Волькши и сурового Скаллагримсона. Венед вежливо попросил посмотреть его, норманн нехотя снизошел. Стоило Варглобу разобрать пару ниток рун, как ему стало ясно, что Эгиль слагает на своем шлеме послание всепомнящей Саге.

– Не мало ли места ты оставил для будущих подвигов? – тихо спросил Волкан уппландского ратаря, возвращая шлем. – Уж не собираешься ли ты в Валхалу со дня на день?

Норманн удивился такой осведомленности парнишки, а на вопрос про Валхалу ответил, что по необходимости добавит еще полос.

С того самого дня между матерым ратарем и безбородым юнцом установилось особое бессловесное понимание и безусловное уважение, свойственное двум мужчинам, которые знают, для чего они оба топчут землю. Эгиль шел к своей Славе, Волькша уводил таких, как Скаллагримсон, прочь от волховских земель. И им пока было по пути.

Норманнский копьемет с полуслова понял просьбу Волькши и сказал, что проводит его к самому лучшему златокузнецу на берегах Мэларена, да и, пожалуй, во всем Уппланде.

– До того как я сам выучился чеканить по шлему, я частенько прибегал к его услугам, – сказал он, когда садился в лодку вместе с Кнутневым.

– Он узорил налобник? – спросил Варглоб.

– А ты как догадался? – удивился Эгиль.

Годинович хотел сказать, что там вязь намного вычурнее, чем на остальных пластинах, но не стал обижать норманна, который ко времени их разговора уже набил руку и работал не хуже… не сильно хуже златокузнеца.

– Там написано, откуда ты родом и как попал на Бирку, – честно глядя в глаза ратарю, ответил Варглоб. – Понятное дело, это чеканил еще не ты.