– Вот вернусь и истоплю тебе баньку, – пообещал Волкан, выискивая среди людей Хрольфа Эгиля-копьемета. По Волькшиному разумению, бывший дружинник уппландского ярла должен был знать об окрестных златокузнецах поболее, чем Потрошитель сумьских засек.

– Так ты куда навострился, братка? – не отлипал Олькша.

– За соломой, – ответил Годинович. – Поедешь со мной?

Рыжий Лют покривился. Буде приятель звал его в какое-нибудь безрассудное приключение, он бы не раздумывал ни мгновения. А тут солома…

Эгиль Скаллагримсон держался среди Хрольфова манскапа особняком. Вряд ли тому виной было то, что ему ничего не досталось из хохендорфской добычи. Он ведь сам отказался от своей доли, это во-первых. А во-вторых, после возвращения с Волина копейщик перевез с Адельсёна две тяжелогруженые лодки скарба, нажитого на службе у Ларса. В доме Хрольфа он был, пожалуй, даже богаче хозяина. Но не четырьмя коваными сундуками и дельным бранным железом выделялся норманн из манскапа. Никто из шёрёвернов не проводил столько времени, обихаживая свое воинское снаряжение. Дня не проходило, чтобы Эгиль не возился с оружием. Он оплетал кожаными ремнями рукояти меча и топора. Отмерял равновес метательных копий. Натирал тайными мазями тетиву лука. И при этом постоянно шептал какие-то заговоры. Со стороны могло показаться, что он задабривает малых духов, живущих в боевой утвари. Но то, с какой яростью он после этих уговоров и лести принимается орудовать холимой билой или копьем, могло скорее напугать дасуней,

– Пусть лучше меч переломится на родной земле, чем в походе, – отвечал Эгиль на вопросы о том, не жаль ли ему понапрасну терзать железо.

Ничуть не меньше заботы являл Эгиль своей броне. Он мог седмицу напролет проверять свою кольчугу кольцо за кольцом. Что уж ратарь там высматривал – неведомо, но время от времени он цокал языком и почти с удовольствием помечал ущербное звено дегтем. Осмотрев весь доспех, бывший дружинник Ларса спешил в кузницу и во время всей работы не спускал глаз с наковальни.