— А! Точно. По теперешним временам ловля такая уже страшным злодейством считается. Браконьерством. И правильно! Много зазря рыбы ранится. Особо от неумелых рук. Понятно, гибнет потом она. И я, конечно, с острогой теперь не поплыву, увижу у другого — сам вышибу. А тогда об этом как-то не думали…

Он потянулся рукой к песчаной прогалинке и сощипнул кустик богородской травы. Размял в ладони, поднес к лицу:

— Хорошая травка. Люблю в бане обварить ее кипятком, а потом кипятком этим плескать на каменку, пар поддавать.

И опять задумался. Потом заговорил, как всегда подмигнув с лукавинкой:

— Речка эта, Чуна, небольшая, вся в шиверах да перекатах, плеса короткие; может, оттого и рыбы в ней не очень густо. Но зато рыба! Харюз, ленок, таймень. Это тебе не карась и не щука. Вот хотя бы даже и налим. Хуже всех его считают; впрок оставить нельзя, дух нехороший принимает и жесткий становится. А ежели свежего поджарить в сметане либо уху сварить — из-за стола не вылезешь. Не то пирог с печенкой налимьей да с луком испекут бабы из сдобного теста да еще сверху маслицем польют… А!.. Тут уж… Да чего там, куда вашей копченой колбасе до налимьей печенки!

Да… Так вот!

Облюбовали мы с братаном давно Глазково плесо, километров с десяток повыше Солонцов. Уж очень хорошее плесо: по правому берегу россыпи, а по левому — ямы, разрезы, самое место для ленка. И главное, смолье близко, бор прямо у реки. Туда и наладились.

Вот приехали, переспали, балаган старый подладили и стали к ночи готовиться. Нарубили смолья, натаскали на берег. А смолье так смолье: кореньковое, исчерна-бурое. Рукой поведешь, как по маслу скользит.

Ждем вечера. Так и подмывает. Вот я и то и се. Остроги напильником подправил. Черенки были новые, взял на костре малость обжег: черные не так рыбу пугают. Козу — этакую решетку железную, с рогами загнутыми — клинчиками закрепил, чтобы не болталась. Да… А все еще рано.