— Чего я тебя спрошу, — начала она, по-ребячьи побалтывая ногами, — да не знаю, как начать. Только, чур, про наш разговор никому не рассказывать. Такая у меня затея: вздумала я потихоньку от Лешки грамоте выучиться…

— Грамоте? Вот умница. А почему потихоньку? Неужели Алеша препятствует?

Катюша сокрушенно смотрела на меня: «Ничего-то вы не поняли».

— В том и затея, — объяснила она, — чтобы он пока не догадывался. Вот я второй месяц тайком и бегаю. Лешка — на работу, я уберусь — и к подружке. Хорошо она грамотная. Началось-то ради смеха, а теперь твердит мне одно: «Не оставляй свою затею». Так вот, как вы думаете?

— Катенька, — серьезно сказал я, — да за такую затею тебя расцеловать следует.

Катя расхохоталась.

— Ну, это-то чего! Нет, вы скажите… скажи, — поправилась она, — на чем мне надо будет остановиться?

— То есть как остановиться? — не понял я.

— Да ведь нельзя же мне без конца учиться! Я тебя и задумала спросить.

— А ты учись, Катя. Учись без конца. Коли взялась, так зачем же тебе останавливаться?

— Ну-у, — разочарованно протянула Катюша, — так-то мне все говорят. Что толку из этого? Это не совет. Никакой из меня доктор или инженер не получится. Да и не хочу я инженером быть. А ты бы мне сказал, сколько самое большее для дома надо грамоты.

Переспорить ее было трудно. И я пошел в обход:

— Смотря чему ты уже научилась.

Катюша с готовностью побежала на кухню, где-то на полке погремела посудой и принесла тетрадку, бережно обернутую газетой.

Раскрыв тетрадь, я увидел крупные буквы, чуть ли не в медный пятак величиной, со всех сторон измятые, как утильные консервные банки. Они тесно лепились в строчку, иногда даже взбираясь друг другу на плечи. Разрывов между словами почти не было. Писала Катя так, как говорила, — сплошь и рядом встречались сибирские словечки и обороты речи, орфографические ошибки…