— Пора бы Алеше прийти.

— Придет. Он всегда вовремя приходит. А тут в тайгу с вами торопится (значит, обида еще не прошла!) — рысью домой прибежит.

Уха сварилась и остывала на шестке. Катюша беспокойно поглядывала на дверь.

— Чего это он? — с досадой сказала она. — Картошка совсем разомлеет, ложкой не поймать, и остынет. Свеженькую похлебать вкуснее!

Прошло еще полчаса. Разговор не вязался. Опоздание Алексея грозило испортить Катюше налимью уху, а нам с Алексеем — охоту.

Наконец Катюша не вытерпела, схватила платок.

— Побегу за угол, посмотрю. Оттуда далеко по улице видно.

Вернулась она всерьез расстроенная.

— Угодил где-нибудь иод пилу…

— Что ты, Катюша, — попытался я успокоить, — Алеша не такой ротозей.

— Ну, бревном пришибло. Завод — не тайга, не заметишь, откуда прилетит. Кругом железо.

— Катенька, да ведь не первый год он на заводе работает!

— В том-то и дело, что не первый, и никогда так не опаздывал. А сегодня — нате! Нет, что-нибудь не так. Пойду-ка я на завод, узнаю. Налью тебе ухи, пока совсем не простыла, а сама схожу. Ты тут кушай, без стеснения.

Я вышел вслед за ней на крыльцо.

— Ничего с Алексеем не случилось, Катя, а на завод давай сходим вместе.

Дорога шла берегом. Три дня назад за поворотом мы ловили хариусов, бежали с Алексеем по широкой россыпи; галька скрипела и раздвигалась под ногами; в воде, на большой глубине, сквозь сумерки летней ночи отчетливо выделялись валуны белого кварца; тихонько шелестели мелкие перекаты. Я удивился, — теперь было совсем не то: река вздулась и, желтая, взъяренная, раздвинулась, уперлась в берега; кусты затопило, забило щепками, мусором, разным хламом.

Прибой трепал, ломал кусты, бросая в них с размаху плавник-бурелом. Из-за излучины вереницей выплывали черные коряги, таращась над водой рогатыми корнями. Проплыла полузатопленная лодка, вслед за ней, приплясывая на волнах, пронесся двудонный бочонок, еще немного погодя — телега. Как мачты, торчали поднятые кверху оглобли. Потом опять потянулись драницы, бревна, жерди, целые изгороди.