За окошком зима. На деревьях снег. Пашке легко, покойно. И кажется, что снег - во сне... Но глядеть на белое все же надоедает, и он зовет:

- Мам!

Вместо матери входит Леокадия.

- Выздоровел? - улыбается она, садясь на постель. - И жар упал... - Тетка прикладывает ладонь к его лбу. Кончики пальцев у нее какие-то чудные.

- Колется? - спрашивает Леокадия. - Обрила тебя.

- Зачем?

- Затем, что тиф у тебя, Пашечка. Всюду обрила. Теперь ты, как младенчик...

Пашка боится, что услышит мамаша, и шепотом спрашивает, где она. Леокадия медлит, но, видимо, пересиливая себя, говорит:

- В больнице. Тоже - тиф...

- Пойду к ней.

Пашка пробует подняться, но попадья прижимает его к подушке. Да и сам он такой слабый и легкий, что кажется - на улице поплывет по воздуху.

- Врете. Она умерла...

На свету неловко говорить Леокадии ,,ты". Хочется плакать, и неприятно чешутся обритые места. - Умерла... - повторяет Пашка. Ему надо, чтобы его пожалели. Но тетка молчит.

Вечером появляется Арон Соломонович.

- Скажите ему, доктор, где Люба, - просит Леокадия. - Не верит, что мамка в больнице.

- В больнице... - недовольно повторяет Арон Соломонович.

- А как ей там?

- Как тебе было недавно, не помнишь? - морщится доктор.

Неделю Пашка валяется в кровати, почти не думая о матери. Но когда Леокадия ненадолго уходит к себе на левый берег, он вдруг вскакивает, напяливает ставшую чужой прожаренную одежду и тащится в ближайшую больницу. Юноша за конторкой, очевидно, мобилизованный на сыпняк медицинский студент, переворошив груду списков, отвечает, что Челышева Любовь Симоновна, 1874 года рождения, за последний месяц не поступала. То же самое говорят в других лазаретах.